Стамбул: музей Орхана Памука.

6 февраля 2022
Стамбул: музей Орхана Памука.

Автор: Леся Орловаhttps://www.facebook.com/lesya.orlova.9

Не без опаски приступаю к посту о втором музее Стамбула, очень меня глубоко тронувшем. Не знаю, с чего начать даже, и боюсь что-то упустить. И, конечно, это зверски пространный текст, потому что я на письме размышляю сама с собой. Тут не выйдет, как с Рахми Кочем, где все ярко, наглядно и очевидно. При том, что я усматриваю здесь некоторые не просто параллели, а даже прямые связи с Рахми Кочем и его музеем. Ну и фотографий у меня море, трудно выбрать…
В общем, уже лет двадцать я – как и очень многие – питаю большую читательскую (да и личную) симпатию к самому сегодня знаменитому в мире турецкому писателю, обладателю Нобелевки Орхану Памуку. Вот с первой нашумевшей книги, которую когда-то прочла взахлеб и намерена перечитать в ближайшее время: с «Меня зовут Красный», большой и тонкой прозы, замаскированной под интеллектуальный детектив в духе «турецкого “Имени розы”» и повествующей устами ненадежных рассказчиков о художниках-миниатюристах в османском Стамбуле.
Все, что я читала у Памука позже, такого сильного впечатления уже не произвело. В том числе – роман «Музей невинности», который быстро и без восторгов прочла, как только его у нас опубликовали. Сюжет вдохновил не сильно, вызвал умеренное сочувствие к героям (в наименьшей степени – главному), а похвалы рецензентов показались чрезмерными и несколько вынужденными.
Спустя несколько лет до меня донеслись какие-то новости (опять же, не вызвавшие особенного интереса) о том, что Памук в Стамбуле создал одноименный музей. Что-то там камерное, ностальгическое, эстетское и очень частное. Ну, создал и создал, можно, наверное, при случае и сходить.
А сейчас, спустя десять с лишним лет, я, находясь в Стамбуле, вообще об этом напрочь забыла (позор мне, конечно, и я не шучу, это правда позор для такого литературоцентричного человека, каким я, вроде как, себя числю). И чисто случайно Музей невинности всплыл в разговоре, когда ведавшая нашей поездкой и экскурсионной программой подруга, лихорадочно перебирая списки достопримечательностей на случай если вдруг что-то не положила нам в клювики, осведомилась, знаю ли я еще и о таком музее и не хочу ли туда сходить. Тут я и вскинулась – хочу, да!
И, попав туда, тысячу раз поблагодарила судьбу и задним числом испугалась, что могла это упустить. Ничего я толком из книги не помнила, кроме основной сюжетной линии. И музей, с одной стороны, деликатно напомнил мне забытое, а с другой – совершенно по-иному его подсветил и правильно настроил все струны. Так, что я не могла дождаться момента, когда смогу перечитать роман.
Едва застегнув ремни в самолете, я принялась за «Музей невинности» заново – и прочла его как практически незнакомую книгу. Не только потому, что стерлись из памяти многие подробности, но и потому, что воспринималась эта история по-новому, поскольку сопровождалась проплывающими в воображении «иллюстрациями» из музея.
Здесь, видимо, нужно предупредить о спойлерах, как теперь принято. А они неизбежны, потому что Музей невинности – сплошной спойлер книги «Музей невинности». (кстати, к невинности физиологической название книги и музея отношения, в сущности, не имеет, или имеет очень-очень незначительное… ну, был главный герой первым мужчиной у своей возлюбленной, но история совсем не о том)
Книга эта обманчиво проста. Не только стилем – размеренным, очень обстоятельным, странно спокойным и о(т)страненным, даже когда речь идет о сильнейших эмоциональных переживаниях героев. Не только специфической уютной старомодностью, отсылающей и к много более раннему периоду в истории мировой литературы, и к некоей, сколько понимаю, национальной традиции (для сравнения: я неоднократно перечитывала любимый роман Гюнтекина «Птичка певчая», и вот для него характерна такая же интонационная сказовая напевность и такая же подробность на уровне… едва ли не терапевтического «проговаривания»). Она проста еще и бесхитростной игрой, в которую Памук играет с читателем с настолько явственной детски-наивной откровенностью, с таким нарочито простодушным обнажением приема, что не заметить ее невозможно. Он с самого начала открывает все карты и всячески дает понять, как именно и почему будут развиваться события. Эту игру он поддерживает на всех уровнях – в первую очередь на уровне ассоциаций и параллелей, каждую повторяя так и эдак не один раз, чтоб уж и до самого тугодумного дошло. Скажем, раз за разом подсовывает зрелище автокатастрофы или то и дело возвращается к притче о жертвоприношении – об Ибрагиме, бестрепетно готовом отдать Аллаху самое дорогое, сына, который в критическую минуту превращается в барашка. И так Памук применительно к сюжету ее разжевывает, прямо-таки по заветам стоматологов, пережевывая каждый кусочек не менее тридцати раз, что должно бы быть даже читательски обидно, но… нет, почему-то не обидно. Никаких обманок, которых, испорченный постпостмодерном, уже скучливо ждешь вполне осознанно, – нетушки, каждое ружье честно стреляет. Но это не скучно, это как-то очень трогательно (может быть, в этом можно как раз усмотреть по-восточному гостеприимное уважение к читателю).
Приходится признать, что переводчик – в доставшейся мне версии – нехорош. Там есть и стилистические огрехи и, главное, отчетливо заметны места, где он точно неуклюже выкручивается. Ну вот явно он там что-то не просек в авторском тексте, поэтому написал как понял, постаравшись напустить туману всякой вербальной эквилибристикой. Впрочем, это мне не особенно мешало – так, легкое раздражение, как будто комар вокруг летает с писком.
И, кстати, о раздражении. Возможно, эту книгу не стоит читать людям, плотно вовлеченным в актуальную повестку, включающую «культуру отмены» и «фемоптику»: им там многое будет неприятно. Хотя Памук регулярно акцентирует: да, из песни слов не выкинешь, пережитки налицо, такое-то и сякое-то было в порядке вещей для того времени, той среды, той страны. Сама сюжетная коллизия в этом смысле – фактический приговор герою с точки зрения не только новой, но и вообще этики. Богатый молодой мужчина за две недели до респектабельной и вовсе не вынужденной помолвки с головой падает в роман с юной дальней родственницей, репутация которой уже порядком подмочена участием в первом конкурсе красоты. Он спит и с невестой, и с любовницей, много врет, питает чувства к обеим (но юную любовницу именно страстно любит – со временем уже не без патологии и странной смеси юного_вертера с вальмоном), намерен сохранить обеих и в дальнейшем, никаких угрызений совести не испытывает… так же, как их не испытывают его друзья, так же, как ничуть не жалеет о подобной истории его однажды разоткровенничавшийся отец (дающий на этом материале весьма забавное в своей патетике наставление сыну перед обручением). А потом бросает невесту, сильно портачит в семейном бизнесе из-за сугубой ревности, становится тенью своей возлюбленной и сталкерит вовсю, пытается подкупить ее кинокарьерой, годами стремится увести от мужа и добивается своего, чтобы в конце концов потерять ее уже насовсем. А итогом этого становится огромный музей, полный вещей, так или иначе связанных с образом любимой-идола, в том числе украденных из ее дома.
Флер западной культуры в стамбульском высшем обществе середины-конца 1970-х – именно флер. Тончайший слой лака, трескающийся и идущий сколами там и сям, обнажающий крепкую монолитную неизменную основу, продукт и времени, и традиций, и ментальности, и религии… И Памук три десятка лет спустя описывает это в манере, которая читателя… ммм… остро-современного, пылкого, страстно-принципиального и бескомпромиссного должна, полагаю, просто взбесить: где, спрашивается, однозначная оценка происходящего из будущего, где необходимое осуждение, где приговор «лишнему человеку на рандеву»? А нету. Это некоторым образом имморальная книга. События, герои и рассказчик отделены от нас непроницаемым стеклом, хоть обстучись в него, хоть голос сорви, требуя «дать обратную связь». Не-а, закрыто, не видите – перерыв, обедают, приемных дней в этом месяце уже не будет.
Вот такое же непроницаемое стекло – и в музее. То есть там и вполне реальные стекла есть, отделяющие зрителя от каждого стенда-витрины (причем, в ряде случаев это оформлено именно как окно: то ты смотришь в него со стороны комнаты, то наоборот, заглядываешь с улицы). Но есть и неосязаемая преграда, толща… чего-то: времени, которое трудно ухватить, хотя, казалось бы, оно доверчиво протягивает тебе все свои ключи и называет все коды; частного опыта, который невозможно до конца присвоить извне, как искренне к этому ни стремись; чужих (а также «иных», а местами и «чуждых») реалий, какие не под силу охватить и предвосхитить даже самому подробному путеводителю. Впрочем, в этой непроницаемости есть и свое мощное обаяние. Обаяние недоступности. Тебе дали только по(д)смотреть. Даже не прикоснуться. Ты – просто наблюдатель, о котором не удостаивает знать никто из тех, кто действительно имеет отношение к этой истории, ни автор, ни герои, не вероятные прототипы. Такое чувство никогда не посещало меня в музеях – будь то Лувр или Эрмитаж, усадьба писателя или дом-музей художника. Там толща времени уже совсем непреодолима – настолько, что стоящую за предметами личность толком представить не получается. Предметы отдельно – твои знания об их обладателе отдельно, и вместе им не сойтись. А тут – совсем другое. Совсем другой эмоциональный отклик. Совсем другой уровень вовлеченности.
Этот музей – три в одном. А то и больше.
С одной стороны, музей книги. Он так и сделан. Небольшой особняк, три этажа. Каждый этаж посвящен некоторому числу глав, «с – по». Каждый… как бы сказать, не экспонат, не группа экспонатов даже… ладно, пусть объект… каждый объект озаглавлен названием главы (главы в книге большей частью короткие и емкие, и каждая пестрит упоминаниями: мол, такую-то и такую-то вещь герой потом разыскал и поместил в свой музей). На стенах и цитаты есть.
А «объекты» представляют собой витрины. А в витринах – ….ммм… ну, пусть, опять же, инсталляции. Предметы, в совокупности отражающие содержание соответствующей главы. Туфли, платья, заколки, кофейные чашки, засохшие круассаны, украшения, статуэтки, кувшины, бритвенные приборы, часы, картины, фотографии, документы, удостоверения, газетные вырезки, рекламы, бутылки из-под первого турецкого лимонада, сумки, сигареты, блокноты, ручки, галстуки, одеколоны, вазы, туристические брошюры, афиши, окурки, расчески, носовые платки, солонки, модные журналы, зажигалки, конверты, ключи, джезвы, пепельницы, открытки, детские игрушки. Ничего случайного – все «организовано» определенным тщательно продуманным способом, отобрано и сгруппировано целенаправленно, относится только и исключительно к конкретной главе, ее событиям и деталям. Иногда витрина заполнена таким количеством вещей и вещиц, что, наверное, с час можно ее разглядывать. А иногда ее наполнение совсем небогато и послание лаконично, а в некоторых случаях напоминает настроением и поэтической скупостью средств японские хокку.
И тут парадокс: если ты книгу читал, то ахаешь, узнавая и понимая, что тут к чему, и своими глазами наконец видя, как на самом деле выглядел некий отмеченный в главе предмет (очень важный или совсем не важный, а просто антуражный, упомянутый походя), а может быть, немного и расстраиваясь, потому что представлял себе его по-другому. Если не читал – загораешься желанием прочесть, потому что интригует все это, захватывает и наполняет предвкушением чрезвычайно (впрочем, названия и начинка витрин уже представляют собой последовательный и вполне адекватный не намек, а именно рассказ сюжета; и впоследствии чтение может, вероятно, даже разочаровать, потому что музейное повествование обещает многое, названия поэтичны и искусительны, содержимое манит и завораживает загадкой… так что тут – совершенно как с ожиданием праздника и самим праздником, как с запахом шашлыка и потом его вкусом). А если читал давно и теперь вернулся к книге после музея, то практически все время радостно спохватываешься: точно, там же это было, так вот оно зачем!
Вторая составляющая музея – человеческая. Это музей некоей личности. И тут иди разберись, какой именно. Проще всего сказать (как это совершенно зря говорят в отзывах и описаниях «Музея невинности», наивно принимая на веру утверждение героя), что это музей Фюсун, героини книги, возлюбленной героя. Ну, он вдохновлен же ею, ее личностью, биографией, историей. Но это, прямо скажем, срез слишком прямолинейный и поверхностный. Впрочем, эта составляющая действительно производит сильное впечатление, очень, я бы сказала, глубинно справедливое: безвестная маленькая продавщица из бутика поддельных парижских шмоток, необразованная девочка из бедной семьи, соблазненная и так и не получившая счастья, посредством этого благоговейного фокусирования, этой вдохновенной фетишизации обретает значимость вплоть до величия, каждая ее прихоть, привычка, безделушка укрупняются до предела, и вот Фюсун уже ничем не уступает Софи Лорен или принцессе Диане… Но вот в чем штука: Фюсун никогда не существовало в реальности. А вещи эти – реальны. Множество вещей когда-то действительно живших реальных людей складываются, как паззл, чтобы придать веса и отчетливых очертаний несуществующему человеку, воплотить его, вдохнуть в фантазию жизнь. Вот как работы Арчимбольдо, когда из предметов складывается лицо, из натюрморта (где все вполне «морт») – портрет (вполне «вивант»). Но вот чтоб из разрозненных вещей разных людей сконструировался один выдуманный человек и показался живее всех живых… грандиозная мистификация, симулякр, Бодрийяр в демоверсии, потрясающая игра, ничего подобного не встречала.
Еще можно сказать, что это музей Кемаля, главного героя романа. Выдуманный этот человек всю свою жизнь посвятил коллекционированию вещей, прямо, косвенно или опосредованно и ассоциативно связанных с его возлюбленной (собирая, пожалуй, даже не столько вещи, сколько идеи, символы, послания). Правда, вместо Кемаля делать это в невыдуманной реальности пришлось сочинившему его Орхану Памуку – и это поразительный, в сущности, опыт, снова-таки поразительная игра: коллекционировать не от своего имени, а от имени придуманной тобой и очень от тебя отличной личности. Тут есть искушение предположить, что это музей самого Орхана Памука, его трогательный повод реализовать собственную страсть к антиквариату, но и так тоже будет неправильно: одержимый ностальгией и почти профессиональным собирательским мастерством Памук герою своему вовсе не равен, и он это подчеркивает в своей книге неоднократно, изящно вводя себя самого в качестве сначала даже не эпизодического персонажа, а статиста массовки, а в финале – конфидента Кемаля и его близких. То есть коллекция Памука и коллекция Кемаля – это совсем разные коллекции.
Можно сказать также, что этот музей – уникальный музей бытовой культуры и эстетических воззрений сразу нескольких социальных прослоек стамбульского общества определенного исторического времени (условно – от 40-х до конца 70-х годов ХХ века). Словом, нет здесь однозначного определения, а есть сразу всё.
Ну и третий аспект – музей идеи. Тут речь даже не о показе эпохи через личность и ее индивидуальные предпочтения или через характерную предметную среду. Речь о способе передать неуловимое, но явственное чувство ностальгии. В поисках утраченного времени «и вот это вот всё». Памук-то придумал этот музей бог знает когда еще, в 1990-х, и в тот момент идея представляла собой вполне перспективный и изящный с точки зрения маркетинга план: написать беллетризированный музейный каталог, за это время создать музей, а потом в один день презентовать изданную книжку и открыть музей. Так что еще в 1998 году он купил особнячок, уже 120 лет как крепенько стоявший в квартале, который затем опишет в книге. И стал его потихонечку наполнять, отыскивая и покупая вещи повсюду, знакомясь с именитыми коллекционерами и рядовыми барахольщиками, роясь в закромах блошиных рынков и в кладовках букинистов.
Потом замысел изменился. Книгу Памук написал и издал в 2008 году – и никаким каталогом она не стала, просто в изобилии задействовала этот самый предметный мир и постоянно упоминала еще не существующий в реальном мире музей героя. В 2012 году Памук открыл музей, концепцией привязав его к книге, а не наоборот. Потом сделал отдельный каталог под названием «Невинность вещей», потом снял докфильм «Невинность воспоминаний» (который мне бы очень хотелось посмотреть). И дал всем возможность воспринимать музей и книгу по выбору – как совместно, так и по отдельности.
Идею музея он в конце концов сформулировал в манифесте, который опубликовал незадолго до открытия: мол, хватит уже этих больших, дорогих, «обобщенных» музеев прошлого, хватит этих попыток объять необъятное, эпохи, периоды, исторические срезы, хватит великого и величайшего; а пора вместо этого обратиться к частному человеку, делать маленькие музеи имени маленьких людей, музеи частной истории. Перевод манифеста тогда опубликовала «Новая газета», я читала, это чудесный, по-моему, текст, очень мне близкий интенцией и интонацией. Такая концепция музеев будущего нашла отклик – так что Музей невинности в 2014 году Европейский музейный форум при Совете Европы признал музеем года (прошу прощения за цепочку неизбежных тавтологий). В конце книги, кстати, есть билет, по которому можно один раз пройти в музей. Интересно, кто-то так сделал? Как это сделать? Не вырезать же? Принести с собой книгу? Моя, в любом случае, осталась в Донецке, так что наши билеты со скидкой по стамбульской музейной карте обошлись нам по 50 лир каждому (300, то есть, рублей).
Так получилось, что мы ходили туда дважды. В первый раз – неудачно, но не зря. Этот поход мы попробовали совместить с другим, вписать в маршрут, включавший всякие изюминки района Бейоглу, улицу Истикляль, площадь Таксим, фуникулер, Галатскую башню… И в итоге плохо рассчитали время, идти к музею пришлось очень кружным путем с Истикляль, долго, то и дело сверяясь с навигатором, в общем, пришли, когда до закрытия оставалось 10 минут, и нас не впустили. Но не жалею: так нам удалось заглянуть за ширму, увидеть кусочки нетуристического Стамбула, который описывал Памук. Мы спускались вниз по крутым склонам и поднимались по крутым подъемам и лесенкам, поминутно оглядывались на крутых поворотах дорог, боясь внезапного появления машин, глазели на старинные домики и дома, подсмотрели множество прелестных бытовых сценок (одну – доставку продуктов на верхний этаж – я здесь прикреплю), видели крошечные парикмахерские на два кресла в подвальчиках и седоусого старика-цирюльника, точившего опасную бритву на ремне, сидя на плиточном полу и облокотившись на сушилку с выстиранными полотенцами, и крошечные же продуктовые лавочки и кофеенки «чисто для своих», и интереснейшие человеческие типажи…
А вот второй поход был уже целенаправленным. И погода была хороша – солнечная, обманчиво теплая, а потом сразу холодная, как в марте. И путь к музею от остановки Топхане был уже очень простым и коротким. И мы увидели еще кусочек Стамбула для местных – живописные задворки, шаурму для своих, продажу свежих бубликов-симитов в передвижной лавочке, в которой один из двух продавцов не продавал, а пел в микрофон песни под «минус», развлекая гигантскую очередь, и улицы с художественными галереями, букинистическими магазинами, бутиками авторской дизайнерской одежды… И был в этот раз для меня еще один подарок, который я оценила только позже, перечитывая книгу. Неподалеку от трамвайной остановки там маленький скверик, где я присела покурить (благословенный Стамбул, рай курильщика, где курят все и везде). А за сквериком – обычная спортплощадка, огороженная сеткой, какие есть во многих наших дворах. И там маленькие мальчишки играли в футбол. Можно было прямо угадать, из каких они окрестных домов (а в эти дома тут же шли обычные люди на закате, с сумками из продуктовых магазинов, остро пахло началом весны, звенели трамваи, пели пока еще нерешительно птицы, разгуливали коты, а на соседней лавке вороны ели кем-то оставленную половинку шаурмы). Я с удовольствием смотрела на мальчишек, слушала, как они что-то кричат, ругаются, смеются… А потом в книге Памука это оказалось одной из главных настроенческих деталей: за окнами дома, где встречались герои и где впоследствии разместится музей, мальчишки все время играли в футбол, и их голоса и крики были звуковым сопровождением недолгого счастья.
В музее были посетители, хотя и не очень много. В основном молодежь, в большинстве – турецкая. Больше девушек. Остро запомнилась юная пара совершенно интернационального хипстерского вида. Барышня в смешной вязаной шапке с помпоном благоговейно подходила к каждому стенду и витрине, а юноша с бородой и в очках ее фотографировал, прямо-таки осязаемо дрожа от влюбленности. В руках у девушки было толстое турецкое издание «Музея невинности», из которого торчал миллион разноцветных закладок, кажется, с каждой страницы (о, кстати, может, она так по книжному билету прошла?).
Книги отзывов – прямо в музейных каталогах, их несколько, на разных языках. Отзывы, тоже на разных языках, люди оставляют на форзацах и на полях. Нашлись там и на русском, очень умилительные («Всем неземной любви! Диана»). Я серьезно хотела тоже что-нибудь написать, но… передумала.
И только уже дома я наконец занялась кропотливой и очень интересной работой: стала сверять книгу с фотографиями, главы – с витринами, разглядывая каждую деталь и находя ее упоминание или объяснение в романе.
Что здесь яйцо – а что курица? Способ ли это рассказать о человеке через вещи – или повод рассказать о вещах и их неочевидной сверхидее, используя человеческую историю? А может быть, это – мощное философское высказывание, открывающее вполне эффективный рецепт сохранения любви и выхода за пределы просто памяти, даже когда из двух любящих ты остался один, но вот таким образом трубка на том конце все-таки не положена. И материальное таки действительно способно вместить нематериальное, и значение обычной мелкой вещицы для одного-единственного человека становится определяющим, она хранит уникальную тайну и становится маленькой машиной времени, и ей под силу не просто запустить цепочку воспоминаний, но даже на секунду перенести тебя в нужное мгновение прошлого с почти полным эффектом присутствия. Книжный-то Кемаль считал именно так. И некнижная я, кстати, с юных лет и по сей день все больше утверждаюсь именно в таком мнении.
Два музея – Орхана Памука и Рахми Коча – запараллелились у меня в итоге по нескольким причинам, и очень прочно. Во-первых, потому что это – дар истинных коллекционеров граду и миру. Во-вторых, потому что этот дар – некоторым образом автопортрет, в полной мере отражающий личность создателя музея, его предпочтения, взгляд на мир, критерии отбора. В-третьих, потому что это – уникальные достопримечательности, аналогов которым больше нет нигде. В-четвертых, потому что это именно «именные» музеи, концепция которых одновременно глубоко индивидуальна и при этом легко находит отклик у любого. А в-пятых… потому что Рахми Коч, пусть и не назван, но совершенно точно есть среди людей, описанных Орханом Памуком. Там совпадает и время, и, главное, среда: семья героя – стамбульский истэблишмент, крим де ля крим, Кемаль учился в том же Роберт-колледже в Стамбуле, в котором учился Рахми Коч, а потом точно так же уехал в ту же самую заграницу продолжать учебу, и точно так же вернулся в компанию отца-крупнейшего турецкого предпринимателя. И на помолвке его, где собралась вся стамбульская элита, семейство Коч не могло не присутствовать. А в музее Коча, конечно, стоят те самые машины, на которых разъезжали по долинам и по взгорьям Стамбула и окрестностей Кемаль и его приятели. И вот это было потрясающе: осознавать, как крепко переплетены вымысел и реальность, как тесно связаны они… в том числе вещами, предметами.
К слову, памуковский Стамбул у меня так толком и не совпал с моим. Когда я читала книгу в первый раз, образы были очень смутными (хотя чрезвычайно привлекательными и романтичными, такой восточный Париж, да). Когда перечитывала сейчас – дело пошло еще хуже. Теперь я уже понимала, о каких конкретно топонимах он говорит. Только воспринимали мы их совсем по-разному. И памуковские улицы, площади, причалы, тупички, скверы и виды Босфора так по-прежнему и остались гораздо более прекрасными и чарующими, чем те же самые, но «мои».
А теперь я читаю книгу Орхана Памука «Стамбул. Город воспоминаний». Но это, как говорится, уже совсем другая история. Во всех смыслах.
(П.С. Я говорила, что хочу быть в параллельной жизни Рахми Кочем? Так вот, Орханом Памуком я тоже хочу. Ну, в конце концов, параллельных же жизней может быть сколько угодно…)